Сталкер, несомненно, несёт на себе печать архетипического Первоначала и в ещё большей степени – служения Ему: подобно Богу и Адаму Сталкер раздаёт имена «Писатель» и «Профессор» (сцена в кабачке). Даже трактирщика Люнкером (имя Люнкер, может быть, от фр. la lune – луна: лунный, несамостоятельный, служебный дух?) единственный раз называет именно Сталкер, обращаясь к нему с просьбой позаботиться о жене и Мартышке… Хождение в Зону начинается в трактире у Люнкера и заканчивается в нём же. В трактирном настоящем это – движение по кругу. Но в подлинном времени, которое о. Сергий Булгаков именует «софийным», премудрым временем, это хождение во многих отношениях напоминает гипнотическое движение в Прошлое, оно связано с различными-разнокачественными воспоминаниями и, вместе с тем, как бы приоткрывает внутреннее качество темпоральности, столь же далёкой от безоглядной свободы, как и от механического детерминизма. Похоже, что само время начинает для героев течь в обратном направлении… Писателя исходно раздражает «горшок в музее» как символ псевдосакрализации, которую мы, тоскующие о непонятном, навязываем всему былому – но подлинно священного он не видит нигде. Для него и смысл – исключительно в человеке, в его смешных притязаниях на что-то, а мир – бездушный механизм, пустопорожняя вселенная. Как мы увидим далее, Профессор совершенно иначе смотрит на феномен мироздания, и для него последнее интереснее и важнее, чем человек… За этими позициями стоят особые жизненные программы, отражённые в двух тенденциях позднесоветской эпохи. Профессор и Писатель – «физики» и «лирики»… Но в мире Сталкера они сталкиваются лбами совершенно особенным образом, нисколько не похожим на борьбу учёного-рационалиста и поэта-интуитивиста. Напротив, перед ним: разочарованный художник (первые слова Писателя: «Непроходимо скучно!») и очарованный учёный, грезящий о недоступных нам тайнах вселенной – декадент и метафизик. Не для Профессора-физика, а для Писателя-лирика мир управляется чугунными законами и они никогда не нарушаются… Возникающий в его монологах образ «блаженного Средневековья», идущий опять-таки из русской религиозной философии начала ХХ века, от Флоренского и Лосева – есть некое неведение, непробуждённость, невосприимчивость к космической пустотелости Нового времени, эпистемологическая парадигма которого Писателем абсолютизируется, тогда как всё остальное – воспринимается как промелькнувший сон. «Зона тоже, наверно, скука», - полагает Писатель, выступающий здесь в роли апологета номинализма, о чём красноречиво свидетельствует следующая его реплика: «Откуда мне знать, как назвать то, что я хочу? Стоит назвать – смысл растворяется». Писатель – антисофийный герой кантовско-паскалевского холодного космоса. Профессор в этом отношении, напротив, можно сказать, оккультно-софиен, космичен, но бесчеловечен… Уничтожение человеческого мира либо его части, равно как и настойчивое их сохранение – ничто в неизъяснимом целом мироздания.



Разработка сайта: Всеволод Шмыров